Современный человек (не скажу, «обыватель», поскольку вне сферы своих специальных интересов мы все «обыватели», скорее «юзер») живёт в мире, в котором для него всё менее очевидны последствия очередных инноваций и его собственных действий и выборов (даже медицинских последствий решения носить мобильник на поясе, не говоря уж о последствиях социальных). Во времена Аристотеля его современник мог непосредственно умозреть действие всех четырёх аристотелевских причин (материальная, действующая, формальная и целевая), глядя как на мир природы, так и на собственное общество. Искренность древних греков по поводу собственных политических мотивов была предельной. Объяснения, звучавшие в народном собрании или в театре по поводу того, кому и чем выгодна очередная война, возмутили бы нас своим цинизмом. Не следует забывать, однако, что так же быстро воплощались в дело и самые возвышенные соображения. Проповедь поздних киников и стоиков привела в Спарте к весьма радикальному переделу власти и собственности. Античный человек, живший среди богов, пророчеств и мистерий, в некоторых отношениях был свободнее современного. Поэтому тот язык, которым пользовалась толпа и те зримые и конкретные образы, которые приходили ей на ум, могли послужить началом философского и научного анализа явлений философам и здравого понимания явлений – всем прочим.

Современного человека толпы конкретные аналогии скорее предают. Со страниц одних религиозных книжек на другие кочует вопрос о том, признал бы кто-либо часы естественно возникшим или специально сотворённым объектом. Никому не приходит в голову спросить, что подумал бы сторонний наблюдатель, увидев, как пресловутые часы порождают выводок маленьких часов, затем растущих и усложняющихся. Каков бы не был в этом случае ответ – религиозным или атеистическим - ясно, что простым решением в этом случае обойтись не удаётся. Но сейчас люди чаще видят часы, чем корову, отсюда и первые приходящие в голову аналогии.

Идея, согласно которой мир высокоразвитых технологий для постороннего неотличим от мира высокоразвитой магии, может быть и небесспорна, но заслуживает обсуждения. Мы забываем, однако, что в роли постороннего прежде всего оказываются наши дети и почему-то спрашиваем себя, откуда у них интерес к фэнтезийной литературе. Зададим лучше вопрос о том, насколько адаптивна эта реакция. С точки зрения автора, отчасти адаптивна, какой бы диковатой она не была.

У магии и науки не так уж мало общих приёмов. Превращение субъекта в объект – одна из мощнейших технологий как одной, так и другой. Весьма сильно рискует психотерапевт, честно объяснивший клиентке, что родная матушка воспитала её стервой, а она эти качества сохранила и приумножила (отпугивая даже хорошо относящихся к ней людей). Экстрасенс, объяснивший ровно то же самое в терминах семейной и личной кармы, которую следует очищать, не рискует практически ничем. Но и «честная» психотерапия владеет подобными объективирующими методиками, например, методикой работы с эмоциональными переживаниями с помощью анализа соответствующих им физических ощущений и их визуализации. Однако наиболее значимым, видимо, является даже не сходство приёмов, а сходство порождаемых рисков.

Самые значительные проблемы для современного человека и человечества связаны с неспособностью непосредственно почувствовать опасность[1] и оценить риск в различных ситуациях. «По ощущениям» полёт в самолёте намного опаснее поездки на автомобиле, хотя в действительности это не так. Беда в том, что выбор между разными рисками зачастую тоже осуществляется «по ощущениям», а незамечаемые опасности (особенно социальные) вообще не принимаются в расчёт. Похоже, что чувствительность и адекватность своего восприятия, люди пытаются повысить, используя нетривиальные аналогии. Так вот риски, связанные с тем, что описывается как магия, в значительной степени даже не аналогичны, а гомологичны (структурно соответствуют)  рискам высоких технологий. Простейший из описанных, но не потерявший актуальности – заурядная гордыня знающих по отношению к незнающим, умеющих по отношению к неумеющим.

Возьмём одну из первых книг, в которых сделана попытка описать риски высоких технологий. Это книга безусловного профессионала – «Кибернетика» Н.Винера. В качестве заслуживающих внимания аналогий он приводит три притчи – про ученика чародея, про джина из кувшина и про обезьянью лапку – все из сферы магического. Добавим к этому упоминание про Голема. Любителям фантастической литературы мы предлагаем самостоятельно поискать иные гомологии и подумать о следующей из них морали.

Но люди ищут не только содержательные аналогии и убедительные образы. Ощущается потребность в описании на естественном языке развития и поведения достаточно сложных систем.

Почему именно на естественном языке? Во-первых, мышлению большинства из нас язык служит как бы универсальной подпоркой. Мы уже готовы усваивать его конструкции, в которых содержатся определённые категории и отношения. Силлогистика Аристотеля, которую в средние века вдалбливали в Европе любому образованному человеку, ненамного менее мощна, чем булева алгебра, лежащая в основе многих современных технологий. Добавление к ней всего нескольких аксиом, призванных разъяснить, как обращаться с операциями пересечения, объединения и дополнения множеств и что позволено с пустым множеством, делает эти две системы полностью эквивалентными. А все ли читатели вспомнят законы булевой алгебры? По всей вероятности, дело в том, что силлогистика пользовалась конструкциями естественного языка, и даже человек без математических способностей и образования может научиться порождать аналогичные им конструкции.

Во-вторых, общеупотребительный язык мог бы, пусть даже ценой значительной профанации, заимствовать готовые понятия у научного языка, как это отчасти произошло с квантовой механикой или неравновесной термодинамикой. Беда в том, что сама наука пока не слишком хорошо умеет говорить о некоторых вещах.

Первая из «неудобосказуемых» тем – описание сложного объекта не с точки зрения его расчленения на части, а с точки зрения разных моментов его взаимодействия с разными сторонами реальности. Поясню подробнее, поскольку расчленение на части – естественная для нас процедура[2], а вот выделение моментов – процедура более сложная. Возьмём в качестве примера личность человека. Говоря абстрактно о каком-то его качестве, например, о смелости, мы сталкиваемся с тем, что человек, исключительно смелый в бою, может быть трусом в определённых отношениях мирной жизни. В то же время понятно, что общее понятие смелости возникло в языке тоже не зря и описывает поведение в достаточно широком круге ситуаций. Другой пример: для каждого из типов общества опредёленные способы подавления личности в определённых ситуациях воспринимаются очень остро, а другие способы в других ситуациях – практически не замечаются.  

Практическая необходимость в описании таких «кругов ситуаций» очевидна. Чему и как учить на практических занятиях, чтобы приобретённые навыки сказались во время реальной работы? Будут ли способы общения с окружающими, отработанные во время занятий на психотерапевтической группе, перенесены в обычную жизнь? Вопросы отнюдь не праздные, а соответствующие зависимости могут быть достаточно сложны. Например, сильная реакция ребёнка на впечатления в пору раннего детства (по сравнению с другими младенцами) связана положительной корреляцией с внешне более слабой, чем у других, реакцией в более позднем возрасте.

Астрология, скажем, пользуется собственным языком для описания разных моментов взаимодействия объекта со своим окружением – те, кто знает, что такое на этом языке планеты, аспекты и дома, поймёт, о чём я говорю. Язык этот вполне эмпиричен, ненаучен, но имеет то очевидное преимущество, что существует. Не потому ли астрологией интересуются многие люди, в остальном вполне здравомыслящие и рациональные?

Ещё одна подобная тема – адекватный язык для описания развития, которое не жёстко детерминировано, но при этом в целом (не обязательно во всех отношениях) направлено к определённому финалу (эквифинально). Широкая публика хорошо информирована о случаях разительного сходства однояйцевых близнецов, но нередки и случаи столь же замечательного их несходства[3]. Эти факты хорошо соответствуют представлению о возможности нескольких вариантов (каналов) развития для особей одного и того же генотипа, но плохо – классическому детерминизму.

При развитии, например, многих видов поведения главным действующим фактором, направляющим его к желаемому финалу, нередко служит собственная активность системы, а окружающая среда может играть роль источника необходимых для этого ориентиров (не источника «подкрепления» или «неподкрепления»!) вместо традиционной роли генератора отклонений от «правильного» сценария.

Такое, «трудноописуемое» развитие характерно прежде всего для структур в живых системах – от морфологии до поведения. Замечу, что именно ими, видимо, будет сильнее всего интересоваться нынешний век. Именно с живыми или квазиживыми (обладающими собственной активностью и собственной целью развития) системами привыкла иметь дело магия.

Третья тема – «классическая» для магических практик. Информационные воздействия, ничтожные по своей вещественно-энергетической составляющей, способны привести к драматическим изменениям системы. Эта проблема (как и предыдущая) в общем-то решена современной наукой в общем виде. Понятно, что подобные воздействия могут обрушить в другое состояние прежде всего подсистему, находящуюся в неустойчивом равновесии или способную к резонансу с внешними воздействиями. Но для многих конкретных случаев, когда предполагается реальность подобных воздействий (например, действие малых доз) неясно, что это за подсистема и с какого рода неустойчивостью или резонансом мы имеем дело. Не очень понятно даже, какова процедура, позволяющая это выяснить.

Отечественных социологов удивляет тот факт, что именно для той части населения, которая наиболее рациональна по своему социальному поведению, характерен не атеистический или религиозный, а именно мистико-магический взгляд на мир, хотя и традиционная религия (даже несмотря на требование веры), и атеизм куда более стройны и логичны. Одной из причин (вряд ли единственной) является то, что такого рода люди сильнее ощущают неполноту тех представлений и языка, которые должны были бы помочь им ориентироваться в современном мире. Поэтому они пытаются их восполнить «кустарными» средствами. Будет ли это успешным, пользы от этого больше или вреда – пока непонятно. Но мне представляется, что та готовность удовлетворяться существующими моделями в экономике, политике, культуре, личной жизни, которая сейчас явно преобладает, связана явно не с безупречностью моделей, а с непредсказуемостью любого сколько-нибудь нетривиального шага. Не стоит только забывать, что в нынешнем сложном мире последствия использования тривиальных «способов жить» тоже становятся непредсказуемыми.